Дмитрий Сергеевич (axshavan) wrote,
Дмитрий Сергеевич
axshavan

Иуда и Амперсанд

Жил на свете знаменитый граф Иван Мохнатьевский, владелец самого крупного под Москвою поместья. Была у него жена Софья и единственный сын Акакий, пьяница и бабник с малых лет. Чтобы выбить из него дурь, его решили отдать в военное училище. Что ж, отдали, да лучше не стало. Однако, Акакий ходил с Государем Императором войною на Египет, но ничего отттуда не вынес, кроме трех вещей: лихорадки, которой мучался до конца дней, молодой египтянки и какой-то хреновины, которую стащил в одном из храмов. Египтяне ей поклонялись и верили в ее секретную волшебную сущность. Однако, Акакий, как ни бился, так и не сумел разгадать секрета этой вещички, и посему выставил ее на всеобщее обозрение в специальном шатре - студентам и детям малым бесплатно, а с остальных брал по пять копеек. На шатре было написано: "Священна Египетска Хреновина".
Была и Акакия, помимо египтяночки, и законная жена. Она старалась вовсю и к концу жизни Акакай был обременен аж семью законными дочерьми. А египтянка родила ему всего одного сына, и умерла вскоре, не выдержав сурового русского климата. Бедный Акакий разделил все имущество и отовское имение на семь равных частей и раздал дочерям в качестве приданого, а Ивану, своему внебрачному сыну, оставил только священну египетску хреновину в наследство. Может, оставил бы и больше, кабы не законая жена.
Иван Акакиевич Мохнатьевский, будучи с детства обижен судьбою, нос высоко не задирал и женился на простолюдинке, но не на крестьянке, а на танцовщице, дочери польского цыгана и еврейки. Ее отец, цыган Василий, очень любил свою жену до самой ее смерти (а умерла она оттого, что он ее зарезал). Звали эту мадаму Евой. Евая родила Ивану троих сыновей. Старший умный был детина, средний сын и так, и сяк, ну а младший... про младшего и пойдет рассказ.
Коли старший да средний были хоть по уму да хитрости похожи на свою бабку по материнской линии (оросительный водопровод на огороде наладили, мельника облапошивали, что ни день), то в младшем текла кровь его деда все по той же материнской линии. Вспыльчивый чернявый конокрад, за свои семнадцать лет бессчетное число раз был пойман и выпорот за мелкое воровство, и пару раз был серьезно бит за конокрадство.
Старший брат его, Евсей, был настолько умным, что поехал в Москву набираться уму-разуму, начитался там книжек всяких и принялся пропагандировать свободнодумские идеи. За что и был немедленно сослан в Сибирь, за Урал.
Средний брат, Асхенатон, был крепким хозяйственником, с ранних лет помогал отцу хозяйство, нажитое самостоятельно, держать, так что понятно было, что оно ему по наследству и перейдет. А сам младшенький, Иуда, скорее всего будет убит где-нибудь за ярмарочным шатром под Москвой лет в двадцать пять.
Однако, Иуда внезапно решил набраться уму-разуму. Что на него так подействовало, неизвестно. Но он взял отцову священну египетску хреновину, повязал пояс и заявил:
- Пойду, - молвит, - по свету странствовать, мудрость собирать. Точнее, к Евсею пойду пешком за Урольские горы, в Сибирь великую.
Обнялся с матерью, с отцом и вышел за дверь. Разумеется, это все не так скоро происходило, как я тут написал, на самом деле он недели две собиралсяч и всем уши прожужжал уже, что собирается странствовать. Отец дал ему совет:
- На земле твоих теток тебя хорошо знают. Если что пропало, сразу ловят и за ухо тащат ко мне, чтоб я тебя порол показательно. А в землях чужих ты сам чужеземец, там и убить легко могут. Понял?
- Понял, батя.
- Повтори, обормот!
- Там и убить могут.
- То-то же.
Итак, Иуда ушел босиком и с непокрытой головой. Мать хотела проводить его до околицы, но отец не пустил:
- Не провожай, а то всю решимость собьешь, точно не уйдет.
- Ты бы хоть лапти ему дал с портянками! Он же все ноги себе в кровь собьет, пока пешком до Урала дойдет!
- Этот-то? Да не собьет он ничего, - ответил отец и был совершенно прав, ибо уже через полтора часа Иуда Иванович Мохнатьевский, четверть-русский-четверть-египтянин-четверть-еврей-четверть-цыган в краденых сапогах верхом на краденом жеребце скакал по землям своих семерых теток. Сделал пару остановок в деревнях для того, чтобы спереть седло и уздечку, а заодно прихватил и пару необъятных женских юбок, что сохли на бечевке.
И вдруг великолепный гнедой жеребец сошел с галопа на медленный шаг, принялся траву пощипывать с обочины. Иуда его попихал каблуками в бока:
- Но! Пошел!
- Я устал и есть хочу, отстань, - ответил жеребец. Иуда не поверил своим ушам (да и кто б поверил), и повторил попытку пришпоривания. Жеребец и вовсе остановился.
- Ты мне все бока испихал, и седло спину натерло. Слезай давай, да пешком походи.
- Это ты говоришь? - спросил у жеребца Иуда.
- Я, я. Слазь давай.
Иуда медленно слез, ошарашенно глядя на необыкновенного коня. Тот окинул Иуду высокомерным взглядом и пошел неторопливо дальше, обронив:
- Можешь держаться за уздечку.
Некоторое время они шли молча. Иуда просто не знал, что сказать. Никогда раньше не доводилось с лошадьми разговаривать. А потом жеребца прорвало. Мир не видел большей зануды. И копыто у него болело, на солнышке ему было жарко, в тени холодно, трава была невкусная, сам он был уставший, узмученный непосильным трудом перевозки семнадцатилетнего пацана на спине, седло ему все натерло, уздечка мешала есть и шевелить ушами, и еще много чего. Все, что его хоть мало-мальски донимало или раздражало (а это было почти все, что его окружало), он немедленно рассказывал плаксивым тоном Иуде, обвиняя его во всем творящемся безобразии. Попытка заставить его замолчать ни к чему не привела - он пообещал, что если Иуда будет с ним плохо обращаться, то он вырвется и убежит.
Так и шли, один молчал, другой без конца ныл, до тех пор, пока не вышли на огромный луг. Жеребец сразу принялся бегать по высокой траве, как будто совершенно не устал, валяться в ней и есть ее, вкусную и сочную. Иуда просто прилег на опушке в теньке.
- Эй, коняга, а коняга! Как тебя звать-то? - спросил он.
- Амперсанд, - гордо отозвался жеребец, - но хозяйн звал меня Соколинушкою. Ты тоже можешь звать меня так, если не сумеешь выговорить "Амперсанд".
- Поехали в деревню, я тоже жрать хочу.
- Не поехали, а пошли. Я еще не отдохнул окончательно.

Иуда ловко стащил в деревне краюху хлеба, оставшись незамеченным, набил себе живот и расплылся, довольный, в седле. Амперсанд тихонько брел по дороге. И вдруг замер, принюхавшись.
- Ну, чего опять встал? Я только что пешком шел.
- Посмотри налево.
Иуда приложил руку к груди, определил, где у него лево, и повернул голову. На опушке леса паслись несколько толстозадых кобылиц.
- Ты посмори, какие дамочки! Пойдем, познакомимся, - сказал Амперсанд и свернул к кобылицам с тропки.
- Эээ! Куда! А ну назад! - Иуда натянул поводья, но строптивый жеребец закусил поводья и пошел дальше.
- Глаза зашорю! - прибег к последнему средству Иуда.
- Пешком пойдешь, - ответил Амперсанд. Ну что оставалось делать? Иуда бросил поводья и скрестил руки на груди.
И вот они подошли к кобылицам.
- Здравсвуйте, дамочки, - произнес Амперсанд, втянув живот и выпятив грудь и то, что под животом. Кобылицы не обратили на него ни малейшего внимания, даже не подняли головы.
- Добрый день!!! - и опять никакого эффекта, - знаешь, они каккие-то тупые. Или глухие, - сказал Иуде Амперсанд, - пошли отсюда.
Но Иуде долго ликовать не удалось, ибо откуда-то выкатился дед с хворостиной.
- Ты тут чего вынюхиваешь? Девок моих пришел портить? - заорал дед (конечно, под "девками" он имел в виду кобылиц, и портить их должен был не Иуда, а его конь), - а ну пшол вон! - и замахнулся хворостиной.
Амперсанд высокомерно посмотрел в сторону, и не теряя собственного достоинства, неторопливо пошел в сторону дороги. Но тут дед стеганул его по крупу хваростиной. Амперсанд встал на дыбы, Иуда с огромным трудом удержался в седле. А опустившись на передние копыта, жеребец лягнул задними, да так ловко, что даже зацепил деду кончик носа. Не сильно, не своротил, даже синяка не будет. Дед аж сел.
- Убивцы! - заголосил он, но Амперсанд с Иудой были уже далеко.
Теперь Иуде пришлось выслушивать не бесконечное нытье, а точно такое же бесконечное хвастовство коня.
- А как я его ногами-то задними! Какой удар!

(незакончено)
Tags: backdate, графоманство, мемуары
Subscribe

  • Ситуация и настроение

    У нас тут продолжаются совещания правительства по тому, какие же меры ещё принять, чтоб остановить распространение вируса. Ну вот то есть целый год у…

  • Situation report 24

    Что у нас тут творится. Сегодня весь день правительство заседает и ссорится из-за продления или непродления статуса чрезвычайной ситуации (из-за…

  • Situation report - 21

    Итак, у меня закончился отпуск. За последние не знаю даже сколько лет это был самый худший отпуск из всех. Я точно так же продолжал сидеть дома или…

  • Post a new comment

    Error

    Comments allowed for friends only

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments